– Чем?

– Да хотя бы сливочным маслом. Говорят, тоже помогает. От утренних бутербродов осталось. – И он достал из холодильника ополовиненную пачку масла.

– Нет, нога важнее! – не согласилась Аня.

– Да она у меня уже почти и не болит, – сказал Шурик.

– Это сейчас не болит, а потом знаешь как распухнет! Я знаю, что это такое! У меня зимой тоже вывих был! На лыжах каталась и упала. Чуть ли не три недели в школу не ходила. Ты-то, конечно, не помнишь…

– Почему не помню? Я все про тебя помню.

– В каком смысле? – не поняла его Аня.

– В таком. Я все про тебя помню, потому что… в общем… ты мне очень нравишься…

– Брось… – передернула плечами Кашуба. – Никогда не замечала. Шутишь, да? Очень глупо с твоей стороны!

– Что ты могла замечать, если только на Соленко и смотришь!

Аня все еще очень недоверчиво поглядывала на него из-под густо накрашенных ресниц.

– А хочешь, я тебе докажу? – предложил Шурик.

– Ну… давай… доказывай… – не очень уверенно согласилась Аня.

– Пожалуйста! – И Лихачев, совершенно не хромая, прошелся по кухне.

– И что это значит?

– Это значит, что у меня нет никакого вывиха!

– Как это? Я же сама видела, как ты упал и как нога вывернулась…

– Ловкость рук… вернее, ног! – рассмеялся Шурик. – Только и всего!

Аня растерянно молчала, забыв про свои огнем горящие плечи.

– Ну что ты на меня смотришь с таким испугом, будто я какой-нибудь преступник?

– Ты мошенник… – отозвалась Аня. – А может, и преступник… вместе со своими исчезнувшими братьями-сестрами… Не знаю…

– Разве преступление быть влюбленным в Аню Кашубу? – спросил ее Шурик. – Мне очень хотелось сказать тебе о своих чувствах. А как скажешь, если около тебя вечно ошивается Соленко. Вот я и придумал, как мне остаться с тобой наедине. Импровизация!

– Ну… сказал ты мне… и что?

– Ничего.