Третьякова сгребла нарядные тюбики и коробочки в косметичку, снова подошла к зеркалу, расчесала волосы без всякого геля и завязала их на затылке в обыкновенный хвост. Пусть Лихачев полюбит ее такой, какая она есть, или… и вовсе не надо. Несчастной Лене очень хотелось заплакать, но она сдержалась, потому что нос, который при этом обязательно покраснеет, будет не лучшим дополнением к синим кругам под глазами.
Она как раз наливала в большой электрический самовар воду, когда в кухню вошел заспанный Шурик.
– Проснулась? Молодец! – похвалил ее Лихачев и сладко потянулся. – Я был уверен, что ты проспишь.
– Почему? – обиженно сверкнула глазами Лена.
– Ну… ты же всегда опаздываешь. Думал, что пока ты намажешься, причешешься и… всякое такое прочее… я уже успею все приготовить.
Шурик зачем-то выглянул в окно, и Третьякова быстренько сунула косметичку в синюю миску, стоящую наверху полки с посудой.
– Я редко крашусь, – самым честным голосом сказала она. – Я считаю, что девушкам не надо сильно краситься… Это только потом, в старости… чтобы скрыть морщины… или когда губы выцветут… Как ты считаешь?
Шурик повернулся к ней.
– Скажешь, что ты и сейчас ненакрашенная? – с усмешкой спросил он.
– Представь себе! – Тут уж Лене совсем не пришлось кривить душой.
– И глаза, скажешь, у тебя натуральные?
– Ну… вообще-то… у меня голова сильно болела, поэтому круги и вообще… – пробормотала бедная Третьякова.
– Какие еще круги? – не понял Шурик. – Я тебя русским языком спрашиваю: ресницы у тебя на самом деле такие длинные?
Изумленная Лена, стараясь не глядеть на Лихачева, еле слышно прошептала:
– Я их не красила, честное слово…
Шурик подошел к ней почти вплотную.